Глава 14

Покорность#

Публикуется с замечаниями редакции. Текст автора выделен красным; блоки «Замечание редакции» — наши примечания по акыде.

(باب الطاعة) — стр. 57–62 печатного / PDF 58–62

§ 1. Любовь делает гордого — покорным

Перевод

Из дивного, что бывает в любви, — покорность влюблённого любимому и насильственное обращение своей природы к природе того, кого любит. Человек может быть крутого нрава, неуступчивым, неукротимым, твёрдым в решимости, гордым, отвергающим унижение — но едва вдохнёт он ветерок любви и погрузится в её пучину, как крутость становится мягкостью, трудность — лёгкостью, острота — притуплением, а гордость — сдачей.

И порой любимый не желает слышать жалоб; тогда влюблённый таит печаль, глотает горе, и извиняется за всякий грех, будучи невинным, — покоряясь слову любимого и оставляя всякое прекословие.

Раскрытие слов

«صار عبدًا» (из стиха) — стал рабом: «меч стал рабом [нежной] ветви».
«أبيّ الخسف… فصار سدًّا للمذلة» — отвергавший унижение… сдался: любовь ломает гордыню.

Замечание редакции

Вот тонкий и важный узел. Ибн Хазм описывает, как любовь делает гордого рабом (عبد) любимого — «меч стал рабом ветви». И здесь её опасность по нашей оси: рабство (عبودية) и предельная покорность (طاعة) принадлежат лишь Аллаху.

Человек создан рабом Аллаха: «Я создал джиннов и людей только для того, чтобы они поклонялись Мне» [аз-Зарийат: 56]. И истинная честь (عزّة) — не в гордыне и не в рабстве творению, а в служении Аллаху: «Аллаху принадлежит честь, и Его Посланнику, и верующим» [аль-Мунафикун: 8].

Тонкий тафсиль: смирение (تواضع) само по себе — не порок (оно похвально). Грань в направлении: покорность и любовь, что подчиняют сердце Аллаху, — это عزّة; а покорность, что делает человека «рабом» творения, послушным ему против права Аллаха, — это и есть هوى, ставший владыкой: «Видел ли ты того, кто сделал своим богом свою страсть?» [аль-Джасия: 23]. Ибн Хазм оправдывает покорность тем, что «любимый — не ровня, чтобы мстить ему»; но мера не в этом, а в том, кому отдана предельная عبودية сердца.

§ 1a. Стихи главы

Покорность переворачивает силу:

Есть ли возврат к нам для союза?

и есть ли предел превратностям этой судьбы?

Ведь меч стал рабом [гибкой] ветви,

а пленный газель обернулся львом.

Гибель в любви — как наслаждение:

…при том, что гибель моя в любви твоей — услада;

о диво — гибнущий, да блаженствующий!

Чернила и письмо плачут о влюблённом:

Помоги мне — ведь от избытка забот его

плачут о нём бумага, чернила и [само] письмо.

«Самоумаление в любви — не позор» (ключевой узел главы):

Не порицают самоумаление в страсти —

ведь в любви [и] надменный смиряется;

не дивитесь униженности моей в том состоянье,

в котором и до меня смирялся [сам] победитель;

любимый — не ровня тебе и не равный,

чтоб терпение пред ним было унижением;

[как] яблоко упало и больно ударило —

разве разрубить его — победа, о которой стоит молвить?

Толкование стихов (по оси)

Стих «ليس التذلل في الهوى يُستنكر» — поэтическое сердце главы и самый её острый узел. Ибн Хазм оправдывает تذلل (самоумаление) перед любимым тем, что «любимый — не ровня». Психологически — тонко; но по мерилу — предельное خضوع/تذلل (смиренное умаление сердца) есть вид поклонения, и принадлежит оно Аллаху одному. Любить людей и быть с ними кротким — дозволено и похвально; но последнее склонение сердца — Аллаху: «И обратитесь к вашему Господу, и покоритесь Ему» [аз-Зумар: 54]. А «меч, ставший рабом ветви», и «гибель-услада» — это та грань, где طاعة творению переходит во власть هوى; и она связана пределом: «нет покорности творению в ослушании Творца» (Ахмад — достоверный). Образы прекрасны как поэзия страсти; меру же держим: عبودية — Аллаху, а не любимому.

§ 2. Диалог с Ибн Кулайбом: воля, самопожертвование и «нет недуга больше любви»

Перевод

Спросил меня Абу ‘Абдуллах Мухаммад ибн Кулайб: «Если тот, кого я люблю, ненавидит встречу со мной и избегает моей близости — что мне делать?» Я сказал: «Думаю, тебе следует дать себе облегчение встречей с ним, даже если он против». Он сказал: «Но я так не считаю; я предпочитаю его желание своему, его волю — своей, и терплю, даже если в этом — гибель». Я сказал: «Я ведь полюбил его для себя и для наслаждения его обликом, и потому следую своему правилу — желанию её [души] радости». Он сказал: «Это — несправедливость от твоего рассуждения (ظلم من القياس): дороже смерти то, ради чего желают смерти, и дороже души то, ради чего отдают душу». Я сказал: «Если ты отдал свою душу — это было не по выбору, а по принуждению; смог бы ты не отдать — не отдал бы. А твой отказ от встречи с ним по своему выбору — за это ты порицаем, ибо ты вредишь себе и навлекаешь на себя гибель». Он сказал: «Ты — человек спорящий (جدليّ), а в любви нет места рассуждению». Я сказал: «Тогда её обладатель — поражён недугом (مئوف)». Он сказал: «А какой недуг больше любви?!»

Замечание редакции

Этот спор — глубочайший в книге, о воле и самовреде. Ибн Кулайб возводит самопожертвование за любимого почти в идеал; Ибн Хазм — здраво — называет это самовредом, за который человек порицаем: душа и жизнь — не его собственность, чтобы губить их ради هوى творения.

И мера — Откровение:

«И не бросайте себя своими руками в гибель» [аль-Бакара: 195];
«И не убивайте самих себя» [ан-Ниса: 29].

Жертвовать собой «до гибели» ради страсти к творению — это преступление против аманата (души), а не доблесть. А заключительное «какой недуг больше любви?!» — признание самого собеседника: любовь — высший недуг (آفة); и лекарство его — подчинить её Аллаху, а не творению.

§ 3. Му‘тазилиты Андалусии и тень власти

Перевод

(Среди рассказов Ибн Хазм приводит историю Са‘ида ибн Мунзира — имама соборной мечети Кордовы, — которого высмеяла невольница из-за огромной бороды; он подрезал её, освободил невольницу и посватался — а она отказала и вышла за его брата Хакама в том же собрании. Затем Ибн Хазм сообщает:) Этого Са‘ида убили берберы при взятии Кордовы. А брат его, Хакам ибн Мунзир, — глава му‘тазилитов в Андалусии, их величайший, их наставник, их мутакаллим и их подвижник, и при этом — хороший поэт и факих. И брат их Абд аль-Малик ибн Мунзир, тоже обвинявшийся в этом мазхабе, был распят аль-Мансуром ибн Аби ‘Амиром, когда его и группу факихов и судей обвинили в тайной присяге Абд ар-Рахману ибн ‘Убайдулле (внуку ан-Насира). А отец их, Мунзир ибн Са‘ид, верховный судья, тоже обвинялся в и‘тизале.

Замечание редакции

Здесь книга сама касается течения, против метода которого направлена наша ось. Му‘тазилиты — это арх-рационалисты калама: они ставили разум над Откровением и этим отрицали божественные атрибуты (та‘тиль). Именно их инструмент — «чужой критерий судит текст» — есть та «лестница ошибки», которую разбирал Ибн Таймийя (см. Конституцию).

Метод, а не приговор лицам: мы указываем на школу и её способ мышления (калам, отрицание атрибутов разумом), а не выносим такфир конкретным людям — это запрещено нашей конституцией, и эти — фигуры истории, не наш суд. Ибн Хазм поминает их биографически; мы лишь отмечаем, куда ведёт их метод.

И снова — тень несправедливой власти: учёного распинают по обвинению в тайной присяге. Это ровно тема Конституции: машина власти перемалывает людей знания. Берём как исторический урок.

§ 4. Заключение главы

Что взяли: тонкую психологию покорности любви (гордый становится мягким) и глубокий спор о воле и самопожертвовании.

Куда вернули мерило:

покорность-«рабство» творению — عبودية принадлежит Аллаху [аз-Зарийат: 56]; честь — в служении Ему [аль-Мунафикун: 8]; иначе هوى — бог [аль-Джасия: 23];
самопожертвование «до гибели» — запрет самовреда [аль-Бакара: 195; ан-Ниса: 29];
му‘тазилиты — метод калама (разум над текстом, та‘тиль) — без такфира лиц;
распятие учёного — тень власти (тема Конституции).

Конец главы 14. Дальше — «Прекословие» (باب المخالفة).